«Речь — лишь верхушка айсберга, но проблема глубоко под водой»: Марианна Лынская о прорыве в речевой терапии

Марианна Лынская — известный аналитически ориентированный клинический психолог и речевой терапевт, руководитель Института аналитической речевой терапии и интегративной психологии, логопед в третьем поколении и автор книг и пособий, которые являются настольными книгами современных специалистов.

В эксклюзивном интервью для Colady.ru Марианна откровенно рассказала о том, как прошла путь от нежелания становиться логопедом до разработки революционного подхода к лечению речевых нарушений у детей и взрослых, объединившего логопедию, психологию и нейропсихологию.

• Вы родились в логопедической семье, ваши мама и бабушка логопеды. В связи с этим ваше направление определилось само собой или же вы мечтали работать в другой сфере?

Раньше логопеды не имели столь разнообразного оборудования, которое предлагается сейчас: приходилось все мастерить своими руками. Моя мама с раннего детства привлекала меня к изготовлению таких пособий: и пособие готово, и у дочери мелкая моторика с глазомером в порядке.

Мне доверили первые «занятия» с детьми, когда мне было лет 11. Я регулярно крутилась в маминых кабинетах, где она работала, да и дома всегда были дети — «логопаты». Можно сказать, я выросла среди них, поэтому к своим 16 годам я точно знала: я не хочу быть логопедом, хотя мне нравилось учить, но личные сепарационные процессы кричали внутри меня: «Нет».

Помимо этого, я была влюблена то ли в учителя истории, то ли в сам предмет истории, но я ночами читала то историю дворцовых переворотов, то сочинения Сталина, учила по минутам большие битвы, особенно меня увлекала тема антропогенеза, поэтому я мечтала быть археологом или антропологом, или историком, но точно не логопедом. Но потом все изменилось. Когда я поняла, чем я могу заниматься в рамках логопедии, когда я стала работать с первыми клиентами, у которых был аутизм, я постепенно осознавала, что это больше, чем моя профессия — это мое призвание.

• В какой момент вы поняли, что речевые нарушения нельзя рассматривать отдельно от психологии? Был ли конкретный случай, который повлиял на это решение?

Да, это был первый интенсив. Я была первой, кто ввел на «рынок» это понятие — «интенсив для неговорящих детей», действовала интуитивно, набирала в группу любых детей. Суть была в том, что я, отобранные мною специалисты и семьи с детьми выезжали в отель, где все вместе жили и там же проводили занятия: от 8 до 10 занятий в день плюс встречи с родителями, наблюдения за детьми. Вот там я впервые увидела, как живут семьи вне стен кабинета.

Много каких семей приезжали, в том числе, к сожалению, был печальный опыт с «черными сборщиками» — это когда родители придумывают диагноз ребенку, собирают деньги на его реабилитацию, и в рамках собранных денег путешествуют по миру. Безусловно, это психическое заболевание. Был опыт наблюдения за физическим насилием над детьми. Конечно, было гораздо больше наблюдений за родительской депрессией, родительским выгоранием от того, что дети были такими, которых принято называть «тяжелыми».

Я наблюдала, как состояние родителей взаимосвязано с динамикой детей. Так я пришла в психологию. Сначала психологию взрослых, а затем уже стала изучать детскую клиническую психологию более углубленно, чем это было в моем базовом психологическом образовании. Последнее было очень формально, оно вообще не подготовило меня к практике. Впоследствии мне удалось интегрировать все это с моей подростковой мечтой: я прицельно занялась историей логопедии, медицины, психологии. Так и узнала, что логопедия — это и есть часть патопсихологии, всегда ею была, и разрыв, который искусственно был совершен, лишь отбросил науку и практику на десятилетия назад.

• В чем принципиальная разница между логопедом и речевым терапевтом? Это разный подход или разный уровень работы с ребенком?

Это и иной подход, и иной уровень. Речевая терапия не нужна детям, которые просто неверно произносят звуки. Речевая терапия — это прежде всего про психотерапевтическое и психокоррекционное направление. Все эти годы оно существовало в логопедии, но преимущественно для людей с заиканием. Предлагаемый мной метод предназначен для других детей: в первую очередь детей с РАС, ментальными нарушениями, шизофренией, то есть для тех детей, для которых в традиционной логопедии в принципе отсутствуют технологии для коррекции.

Однако для того, чтобы его реализовывать необходимо, во-первых, иметь более развитую личность самому специалисту, а во-вторых, уметь видеть ребенка как целостную систему. Оба этих фактора — это другой уровень, то есть уровень системы, а не отдельных ее элементов.

• Как вы пришли к клинической психологии? Это был осознанный шаг или профессиональный поворот, продиктованный практикой?

Я начала работать бок о бок с психиатрами в 2014 году, создала первые в нашей стране частные консилиумы, начала продвигать идею о консилиумной диагностике. Врачи-психиатры, с которыми я встречалась, говорили мне, что из меня получился бы отличный психиатр. В то же время в моем методе очень много работы со взрослыми, причем взрослыми, которые не всегда психически здоровы.

Третий фактор — я учу людей, а это означает, что я должна постоянно учиться сама. В логопедии больше нет ничего, чему я могла бы или хотела научиться, нужно было расширять горизонт. Вот эти три фактора и привели к новому образованию. Но по факту, к моменту его получения я уже много лет занималась клинической психологией, просто это не называлось так.

• Вы говорите, что эмоции мамы могут блокировать речь ребенка. Как именно это происходит с точки зрения психики и нейрофизиологии?

Не совсем так. Ребенок — это плод мамы и папы, у них общие гены. Большая часть речевых нарушений эндогенны по сути, многие из них наследуются по Х-сцепленному типу. И я не люблю, когда этот момент ускользает, и маме говорят: «Мамочка, вы просто тревожная, перестаньте тревожиться, и ваш ребенок заговорит». Не бывает никакой «просто тревожности», тревожность всегда имеет причину, в том числе эндогенную, и у этой «просто тревожной» мамы, вероятно, «просто тревожный ребенок», но уже в большей степени, чем мама (так и работают эндогенные законы — нарушение «накапливается» с каждым следующим поколением). Иногда в настолько большей степени, что эта тревожность является патологической и блокирует развитие речи.

Тревога — самая древняя эволюционная эмоция, ее прототип есть даже у простейших. Поэтому, когда на самом «древнем» уровне случается блок, вся психика страдает, и речь — как одно из следствий. С другой стороны, психоаналитической, ребенок — часть системы, если мама тревожна, это означает, что система нестабильна. Когда любая система нестабильна, то ее элементы не развиваются, они «замирают» в ожидании стабильности. Есть и другие объяснения, это вообще одна из моих любимых тем: связь аффекта и речи, я могу здесь сильно углубиться.

• Правда ли, что тревога матери способна усиливать молчание ребенка? Как ребенок «считывает» это состояние?

Опять же, нельзя пойти по столь однозначному пути: тревога матери равно молчание ребенка. Если мы говорим о молчании, а не о безречии, то чаще всего имеем в виду особое состояние — мутизм. Вот этот мутизм бывает невротическим и психотическим, то есть в том числе может быть бессознательным протестом в ответ на зашкаливающий аффект матери. Но опять же не стоит забывать о биологическом факторе — дело вовсе не в абстрактной тревожности матери, а в том, что мать тревожна именно у этого ребенка, который молчит, а генерализованное тревожное расстройство у взрослых, или обсессивно-компульсивный невроз или иные диагнозы, которые могут скрываться у мамы под «просто тревожная мама» никто не отменял.

• Можно ли сказать, что некоторые случаи задержки речевого развития в три года имеют психологические причины? Какие пять факторов вы считаете наиболее распространенными?

Почти любое речевое нарушение — это нарушение нервной системы. Задержка речевого развития — это всегда нарушение нервной системы, соответственно, у нее не может быть только психологического фактора. В настоящее время в клинической психологии однозначно принята биопсихосоциальная модель человека. Это означает, что в основе любого речевого нарушения, в том числе задержки, лежат три фактора: биологический, психологический (не имеется в виду семейная система, имеется в виду ресурс психики ребенка), социальная (вот это как раз и про тревожную маму, и про гиперопеку).

Среди социальных факторов, усиливающих задержку, но не вызывающих ее, можно назвать гиперопеку с патологической инфантилизацией ребенка и «гаджетизацию» — это два бича современности. В 1990-х и 2000-х выросло много психологически травмированных детей, они стали родителями и теперь всеми силами пытаются не допустить с их детьми травмы, как, к сожалению, и любой фрустрации. Но речь, как и другие психические процессы, развиваются только при должном уровне контролируемой фрустрации, без фрустрации нет развития.

• Как формируется созависимость у родителей детей с ОВЗ и чем она опасна для развития ребенка?

Само по себе состояние ОВЗ не является причиной созависимости, это лишь триггер. Созависимость сформировалась у этих родителей раньше, в детстве, а травматичный опыт их родительства мог привести к ее активации. Ведь созависимость — это своего рода психологическая защита. Родитель ребенка с ОВЗ живет в постоянной тревоге за будущее или/и чувстве вины, его психика защищается, в том числе созависимостью. Поэтому не стоит ругать родителей за их созависимость, скорее следует помогать им реагировать более адаптивно на психологическую травму, связанную с диагнозом ребенка.

А для ребенка опасна не созависимость как таковая, а дисфункциональная семейная система, в которой эта созависимость поддерживается. Однако это единственная, самая важная, самая любимая семья для этого ребенка, даже если в ней созависимые родители, мы должны им помогать, а не приводить к еще одной точке вины — «вы созависимы, и будет хуже».

• Что происходит с речью ребенка, если семья живет в постоянном напряжении или конфликте?

Не столь важно, что происходит с речью, сколько то, что происходит с его психикой и личностью. Речь — лишь верхушка айсберга, она звучит, от того заметна, но проблема глубоко под водой. Рано или поздно придется столкнуться именно с ней — с подводной частью айсберга, а дальше все как в «Титанике»: кто-то (какие-то части психики, семейной системы) выживет, а кто-то нет.

• Вы разработали авторский метод MAP. В чем его суть и чем он отличается от классических логопедических методик?

Если кратко — всем. В его основе психотерапевтические, сенсорно-интегративные, эрготерапевтические технологии. Всего этого нет в традиционной логопедии. Традиционная логопедия — это аналог поведенческой технологии, она выходец из рефлексологии и бихевиоризма, а МАР — это уже предтеча современного аналога, созданного мной метода системной аналитической речевой терапии.

Традиционный логопед, как правило, работает с ребенком один на один, выдавая родителям «домашку», в МАР-методе мы меняем жизнь всей семьи, мы обучаем семью жить и общаться с их детьми. И более того считаем, что «логопедам — логопедово, мамам — мамово», то есть мама для того, чтобы любить и общаться, а не для того, чтобы учить.

• Как в вашей практике сочетается сенсорная интеграция и психологическая работа? Почему тело и эмоции нельзя разделять?

А потому что за несколько тысяч лет ни у кого не получилось их разделить. Кто из философов выиграл: материалисты или идеалисты, что первично — Дух или Материя? Примитивное или черно-белое мышление обязательно хочет их разделить. И я, человек, увлекающийся антропологией, могу сказать, что примитивным наше мышление сделала пшеница.

Как только человечеству перестало быть нужным столь наблюдательным, чтобы выжить, и стало достаточно просто водить вола взад-вперед, то оно стало более примитивным, чем было раньше, в древних культурах. Все истинно новое из материальной культуры произведено не сейчас, а много тысяч лет назад, а затем лишь совершенствовалось. Дети, с которыми я работаю, порой показывают шаманские танцы, которые можно наблюдать у северных регионов, хотя, безусловно, они никогда их не видели. В общем, психология (Дух) и тело всегда были не отделимы, я лишь следую законам природы.

• Часто ли вы работаете не только с ребенком, но и с мамой? Можно ли сказать, что иногда терапия родителя важнее, чем занятия с ребенком?

Нет, сказать, что важнее нельзя, одинаково важная — да. Ребенок часть системы, но вторичная часть, он — производное от родителей, однако именно ребенок — носитель конкретных симптомов. Когда в систему приходит симптом — это уже последняя стадия ее нарушения, до этого были «предвестники», но система не реагировала, так и образовывается симптом. Здесь нет никакой эзотерики, закон накопления в генетике никто не отменял.

Есть еще одна часть, направление работы, в моем методе — это психика специалиста. Итого у системы три части, как только семья попадает в метод: ребенок — родители — специалист. И у всех по 33,3 % ответственности за результат. Вы спросите, как же может быть ответственен ребенок? А вот так, он — развивающаяся, но личность, у него свой ресурс, у его психики свой запас прочности, а у его «Самости» — свои планы на реализацию. И не стоит родителям и специалистам играть в «Бога» и решать, что только они здесь главные.

• Как вам удается сохранять баланс между семьей, частной практикой, работой в Институте и благотворительными проектами? Есть ли у вас собственные способы восстановления ресурса?

Не могу сказать, что я постоянно в балансе, иногда не удается, иногда удается — это и есть баланс, пожалуй. Жизнь разная, и самое сложное — посередине. Если работающая женщина, у которой есть семья, да еще в нашей культуре, скажет вам, что ей удается сохранять баланс — она врет, это невозможно по законам психологии.

А способы восстановления ресурса, конечно, есть. Во-первых, регулярная психотерапия, потому что мои «душевные руки» должны быть чистыми, как у хирурга, когда я приближаюсь к психике клиента, тем более — ребенка. Во-вторых, йога, медитации, молитвы, потому что личность должна опираться на Дух. В-третьих, творчество, потому что Дух без Души — это не про баланс.

• Какая у вас большая профессиональная цель или мечта? Что вы хотите изменить в системе помощи детям с речевыми трудностями?

Их так много, что да, скорее, это мечты, чем цель. Хотя часть из них реализовываются в виде целей, а часть, я надеюсь, продолжат реализовывать мои последователи.

Я хочу, чтобы с детьми с нарушениями в развитии работали только высокоразвитые личности, без трибуновой морали о том, имеет ли право педагог иметь пирсинг или татуировку, или появляться на пляже в купальнике. А те, кто верит в людей, любит людей, пусть даже и отличается снобизмом, но те, кто работает по призванию.

Я хочу, чтобы специалисты больше работали с собой и с родителями, формируя у родителей помогающую коррекции «внутреннюю картину болезни их детей» (это тема моей диссертации, поэтому тут есть и цель тоже). Я хочу, чтобы общество действительно социализировало детей и взрослых с нарушениями в развитии, а не прикрывалось неработающей и искусственной инклюзией, которая скорее вредна, чем полезна. Я хочу, чтобы к образованию психолога, речевого терапевта вновь стали относиться с уважением, и чтобы из этой специальности ушли те, кто ее не достоин, потому что не являются Личностями.

Я мечтаю, чтобы в России была открыта клиника для детей и подростков с ментальными и аффективными нарушениями, где будут работать и с родителями тоже, причем не формально, и где будут лечить детей, проводить клинические исследования по этиопатогенетическим группам, а не как сейчас — по симптомам.

А еще я очень люблю кормить людей, кулинария — одно из моих хобби и видов творчества, поэтому я мечтаю открыть кофейню с десертами, где люди будут говорить друг с другом, где будут запрещены гаджеты, и где будут работать люди с РАС. Не потому, что мы должны быть толерантны и кричать, что они такие же, как мы. Они другие, и в этом и есть смысл. Они учат нас понимать другого, это большое искусство — не равнять других под себя, признавать их особенности, признавать, что аутизм или олигофрения — это болезнь, а не просто особенность, но эта болезнь не делает человека хуже, она делает его другим, а оттого очень интересным, хоть и трудно понятным.

Фото: личный архив Марианны Лынской